Бывают мужчины особого склада, которые не теряют способности нравиться женщинам вплоть до глубокой старости. Таким был и мой сосед по дому Георгий Аристархович. В свои семьдесят с большим гаком он тщательно закрашивал седину, ежедневно гладил брюки и надевал свежую сорочку, носил яркие галстуки. Начав с массовика-затейника в районном доме пионеров, он как-то незаметно пошел в гору. Может, благодаря своей импозантной внешности, а может, благодаря бесшабашной и широкой натуре, ибо доброты он был необыкновенной. Угощал всех и каждого, дома и на службе у него всегда был припасен коньячок. Затем он, имея образование восемь классов, умудрился после каких-то курсов втиснуться в вуз, но окончить его уже не хватило ни сил, ни терпения. Там же, в институте, он познакомился со своей будущей самой первой женой — дочерью известного ученого, у них родился сын, но надолго Жорика не хватило — поклонниц было много, особым успехом он пользовался в роли новогоднего Деда Мороза, поэтому на подготовку к зимней сессии времени не было вообще. Зато Снегурочки сменяли одна другую с невероятной быстротой. Серьезной и строгой молодой супруге это не понравилось, и скоро Жорика выставили из богатого дома. Он не унывал — на его век снегурочек хватит, а дети — дети тоже еще будут. Так и жил, пока не решился остепениться — в тридцать пять лет женился на одинокой поэтессе, вдове, старше его лет на двадцать. Долгим их счастье не было, хотя свои дедморозовские штучки Жорик прекратил, заняв должность администратора в одном из клубов. Теперь в своей анкете он гордо писал: “незаконченное высшее образование”, а жене приносил всю небольшую зарплату до копейки. Вдова умерла через три года внезапно от сердечного приступа прямо на собственном литературном вечере, и Жорик оказался полновластным хозяином трехкомнатной квартиры. После этого всех жен трудно было упомнить: одни задерживались на месяц-два, другие оставались по году, были молодые и старые, интеллигентки и простушки, но со всеми Жорик расставался по-хорошему, никого не обижая, но и никого в квартиру не прописывая. “Жорик, — как-то пристали к нему по-пьяни мужики, когда он, нарядившись на Новый год в свой видавший виды дедморозовский наряд, пришел в компанию к соседям поздравить с праздником, — а как это тебе удается: женишься, разводишься, никого долго не держишь, квартиру еще ни с кем не делил, для кого бережешь хоромы, ведь сын твой сюда жить не придет, он - с матерью, а детей заводить уже поздно”. Тогда и услышали мы впервые о том, что у него есть сестра. “Да где же она, почему никогда к тебе не приезжает?” — загалдели мужики. А Жорик многозначительно замолчал и промолвил через минуту: “Она у меня знаете какой человек…” — и поднял палец вверх. Объяснять ничего он не стал, хотя подвыпившие мужики много хотели узнать, но, кроме того, что она на семь лет младше Жорика, добиться от него ничего не удалось. Так он и жил. Жены сменяли одна другую, гости не обходили стороной его открытый дом, а Жорик по-прежнему глядел на всех проходящих мимо женщин “со значением” и… потихоньку старел. Последняя жена Георгия Аристарховича ушла от него совсем недавно. Была она птицей не особо высокого полета — лет пятидесяти, а зарабатывала тем, что очень хорошо стегала одеяла. С самого утра, как только он куда-нибудь уходил, к дому подъезжала машина, груженая ватой, ватином, тюками сатина, шелка, еще чем-то. Потом эта же машина увозила готовые одеяла красоты необыкновенной. Соседки в поселке заказывали их к свадьбам дочерей, словом, жил Жора — не тужил, но снова что-то не сладилось, и, поцеловав ее на прощанье у своего подъезда, он посадил “одеяльщицу” в знакомую машину, и она уехала. После этого Жора сдал — все заметили это сразу. Принес в дом беспризорного котенка и всю свою любовь стал отдавать ему. Котенок вскоре превратился в красивую полосатую кошку, в которой Жора души не чаял, но тут произошло событие из ряда вон выходящее. Вечером, забивая козла вместе с обычными партнерами, Георгий Аристархович, сделав “рыбу”, поднялся решительно и сказал: “Завтра я забираю к себе сестру, так уж получилось, что одна она, как и я. Нет у нас никого на белом свете”. Мужики заохали — давно, мол, пора, пожилая женщина, да и ты не мальчик, хоть и красишь свою шевелюру. Будет она тебе суп варить, хату прибирать, так и жить будете. На следующий день была суббота, и весь дом с нетерпением ждал, когда же Жорик привезет сестру, какая она. Знакомый киномеханик на своем “Запорожце” лихо подрулил к подъезду и распахнул дверцу. Жорик помог выйти какому-то непонятному существу, завернутому то ли в шинель, то ли в пальто. Он прятал глаза, быстро подтолкнул существо к подъезду, и исчез в лифте. Соседи стояли ошарашенные. “Да знаете, откуда мы ее привезли? — сказал водитель “Запорожца”, — из психушки, она там уже лет десять живет. Не бойтесь, она спокойная, только забывает все, а так ничего. Жора там ее проведывал каждую неделю”. Вот тебе и сестра, вот тебе и “большой человек”, — расходились разочарованные соседи, вздыхая. С этого дня Жора в домино не играл. Он каждый день куда-то уходил, а из квартиры его доносились сдавленные рыдания — то плакала и причитала его больная сестра. С расспросами к нему никто не лез, лишь однажды соседка по этажу сказала: “Да выпустите вы ее на улицу, пусть с людьми поговорит, что ж она взаперти целыми днями”, — и он послушался. На скамеечку села немолодая стриженая женщина, к ней сперва с опаской, а потом осмелев, подсели дворовые бабы. А бабы всегда найдут о чем поговорить — о погоде, о соседях, о пьянице-сантехнике, о кошках и собаках, и Тамара — так звали сестру, начала оттаивать. Отвечала сперва односложно, прятала глаза, затем все смелее, только со скамейки не вставала — Жорик не велел, чтобы не потерялась. Попросили ее и о себе рассказать — тут же замкнулась, глаза в землю, умолкла, бабы и отстали. А та подружилась с Евдокимовной, и однажды, взяв кошечку, пришла в гости. И поведала под большим секретом, что не по своей воле и не по болезни вовсе попала в лечебницу, а просто продал квартиру ее брат, Жорик, деньги ему были нужны, а ее упек туда. “Да не переживай, Евдокимовна, — спохватилась она, когда увидела, что старушка захлюпала носом, — там неплохо, там знаешь какие люди живут, а от беды всяк ненормальным может стать. Да и времени сколько прошло, Бог ему судья”. Евдокимовна секреты долго хранить не могла, к вечеру историю Жориной сестры знал весь двор. “Так вот с чего он всегда так одет, — стукнул костяшкой домино по столу и смачно выматерился доминошный чемпион дядя Саша. — Ах ты, падло” — и участь Жорика была решена. К столу для домино его постановили не подпускать. О том, что тайна уже на тайна, Жорик узнал по поджатым губам баб, сидевших у подъезда, по покрасневшим глазам сестры. На следующий день она из квартиры не вышла, а еще через день ошалевший и взъерошенный Георгий Аристархович выскочил ни свет ни заря во двор и стал спрашивать у каждого, не видел ли кто его сестру. Та ушла из дому, ничего не сказав. Он метался по городу, звонил в милицию, в морги, ездил в лечебницу — сестра, как под землю провалилась. Прошло время, двор стал потихоньку забывать Жорину сестру, а его шевелюра снова заблестела, как воронье крыло, и он опять стал отпускать комплименты всем соседям женского пола, как вдруг в подъезд пришел какой-то небритый мужик и стал искать Жорика. Того дома не было, и бабы сразу взяли мужика в оборот — кто ты, зачем тебе Георгий Аристархович, что ему передать. Мужик оказался не из гордых и рассказал, что принес привет от сестры Тамары, которая ему, мужику тому, приходится теперь вроде бы женой. “А познакомились мы в электричке, — рассказал мужик. — Гляжу, сидит в уголке, замерзла, дрожит, платьице тоненькое, кофта с дырками на локтях, я и подсел. А она отодвигается, боится, а чего меня бояться — человек я, не зверь. Она мне тогда ничего не рассказала, но я сам видел, что некуда ей возвращаться, некуда идти. Повез за город, там у брата моего дача. Правда, одно название, что дача, но я утеплил ее, наколол дров на зиму, вещички кое-какие женские невестка дала, боты, старые валенки, небось перезимуем. Света там нет, а пруд рядом, я еще и рыбу ловлю. А приехал я к нему попросить, ведь он все эти годы пенсию за нее получает, может, хоть немного деньжат подбросит, мы бы чего-нибудь на зиму припасли”. Мужик посидел и ушел, оставив адрес и подробное описание, как и где их найти. Когда Жорик вернулся и бабы рассказали ему о визитере, он изобразил на лице праведный гнев — я для нее все, лишился личной жизни, а она, неблагодарная… и так далее. Клочок бумаги с адресом демонстративно порвал на куски и разбросал. Совсем недавно в дождливый день мужик приехал снова. Глаза его были красные и он все повторял: “Святая женщина, святая”. Передайте ему, умерла она, простудилась и умерла. Похоронил я ее там, в деревне. Хотел привезти брата к ней, но она не позволила — не тревожь, говорит, Жорика, я ему и так надоела”. С тем и уехал, раздав за помин ее души дворовой детворе карамельки. А совсем недавно я встретила у подъезда Георгия Аристарховича. Согнутый, с дрожащими руками, весь какой-то съеженный, из шевелюры полезли седые незакрашенные волосы. Увидев меня, остановился и в первый раз я увидела, как гордый красивый мужчина, мечта всех вдовушек и разведенок нашего района, заплакал. “Умерла моя сестричка, единственная моя, — он по-старчески всхлипывал, а вы знаете, как в войну в Харькове мы с ней прятались от немцев, мне четырнадцати не было, а ей семь, как мы голодали, как просили на базаре, как остались одни после смерти матери. А теперь она ушла, а за ней и кошечка моя тоже ушла”, — он уже совсем не был похож на стареющего донжуана, а был просто одиноким человеком, убитым горем. Я слегка прикоснулась к его руке и одернула руку — его рука была холодная и костлявая, как сама смерть.
Рита ЛОГАЧЕВА
