Он не был мне другом. В примитивном понимании. Я ни разу в той
жизни не сказал ему: “Ты”. Хотя имел для этого более чем достаточно
оснований. Он говорил мне только “Ты!” Потому что он был, есть и навсегда
будет мне старшим другом. И я по венец своей жизни буду благодарен ему за
это…
Завтра в кругу его семьи, в кругу друзей мы скромно отметим шестьдесят пять
лет со дня рождения Анатолия Алексеевича Горшкова. У такого же скромного
надгробья на престижном кладбище соберутся… На гранитную рамку опустим
яркие цветы средины жгучего украинского лета. Склоним головы перед плитой
лабрадорита, перед двумя строками на черной стелле 18.07.1936. -
17.05.1988. Разрыв между сегодняшним днем - тринадцать лет. Он переживал
назревающий взрыв государства, которому служил верой и правдой с
малолетства. У него хватило бы сил перебороть даже смертельную болезнь.
Разорвалось сердце… Врачи считали, что его доконал неизлечимый недуг. Но
были вынуждены констатировать: разрыв сердца…
Сердце у него было доброе. Нрав, дай Бог каждому, под горячую руку мог его
проявить. Правда, редко. Не знаю, как в чьей памяти, в моей он был и
остался добрым человеком, но отнюдь не этаким добрячком. Я не хочу
вдаваться в подробности, поверьте на слово.
…Курский предвоенный пацан, взращенный харьковской окраиной, он шел по
жизни так, как шел дорогами войны его отец-фронтовик. Напрямую. В более
чем юном, по нынешним понятиям, возрасте стал секретарем Киевского райкома
комсомола. В зрелом, по тем временам, тридцатилетнем - первым секретарем
Харьковского обкома. Тоже комсомольского.
В той эпохе тоже хватало разного. И доблести, и подлости. На взлете своей
номенклатурной карьеры харьковского комсорга жестко приземлили
“доброжелатели”. Но это приземление не сломало его. Он также успешно
проявил себя в науке, преподавал в институте, защитил кандидатскую.
Иногда мне кажется, что если бы он в очередной раз круто не изменил свою
жизнь, мы сегодня бы чествовали почтенного юбиляра академического ранга.
Но жизнь, как известно, не терпит сослагательного наклонения.
У него была любимая семья, верные друзья. Но… Судьба нанесла ему в
начале семидесятых страшный удар. Жена, которую он любил искренне,
подарила ему вторую дочь. И Анатолий Алексеевич стал… вдовцом. Кроха
пришла к отцу из роддома одна. Без мамы…
Я далек от мысли, что для партийных администраторов это стало решающим
обстоятельством. Однако партия вспомнила о талантливом комсомольском
вожаке. Так началась его партийная работа. Завотделом пропаганды,
секретарь Харьковского горкома партии.
Работа эта поглощала тогда людей целиком. Впрочем, вряд ли она могла
утишить боль, зарубцевать рану в сердце.
…Я навсегда запомнил день, когда, открыв дверь в кабинет шефа
харьковской прессы, увидел в углу сутулящегося мужчину с ранней сединой
непокорной копны волос. Он стоял спиной ко мне. Спина судорожно
вздрагивала. Я попятился. Этот крупный, вальяжный человек исторгал такую
волну щемящего одиночества, что перехватило горло. Но он повернулся на
звук открытой двери, посмотрел сухими, незрячими от боли глазами и сказал:
“Заходи”. Это был день памяти его первой жены.
Говорят, время лечит раны. Возможно, и лечит, оставляя шрамы на бренном
теле. Раны сердца не заживают…
Жизнь его постепенно налаживалась. Работа не давала времени на
личные переживания. Добрая, красивая и молодая женщина полюбила его. Выйти
замуж за вдовца с двумя девчонками, это, согласитесь, более чем поступок.
Родить ему еще одну дочь, это, что ни говорите, любовь. Долгие годы работы
с Анатолием Алексеевичем, знакомство с его семьей, дают мне право на такое
утверждение. Достаточно вспомнить, как, уходя с работы поздними вечерами,
он звонил ей и просил: “Ирэн, поставь картошечку. Пюре с молочком…”.
Хоть отнюдь был любителем не только кисло-молочных продуктов. И такая
нежность в голосе…
Горе постепенно отпускало, казалось, жить бы да жить. Партийный секретарь
Горшков был уважаем и обкомом, и ЦК. Его знали не только в Москве. Он мог,
сняв телефонную трубку, найти друзей и единомышленников едва ли не в самой
отдаленной республике Союза.
Не берусь утверждать, что именно союзная катастрофа нанесла ему вторую
незаживающую рану сердца. Ибо до финала “перестройки” было еще несколько
лет. Но то, что хаос и неразбериха в политике великой некогда страны,
разброд и шатание партийной системы ударили по нему больно, - факт. Он знал
цену тем, кто затеял все это, ибо знал их по совместной работе в
комсомоле. И предвидел, чем это все завершится.
При всем при том, он не был ретроградом, и многим нынешним демократам ох,
как далеко от истинного демократа Горшкова. Просто он предвидел, в какие
лишения будет ввергнута страна, через какие испытания предстоит пройти
народу, плоть от плоти, кровь от крови которого он был сам.
…Угасал Анатолий Алексеевич долго и мучительно. Болезнь была
неизлечимой. Семья и друзья до последнего вздоха были с ним рядом. Но
оказались бессильны… Так же бессильны, как и тогда, когда перед тяжкой
поступью истории тихо угасла, казавшаяся всесильной партия, которой мы с
ним служили верой и правдой. Как сегодня бессильны руины той еще
державы…
По легенде, слова: “Свободен, свободен, наконец-то свободен!” - произнес
смертельно раненый негритянский проповедник Мартин Лютер Кинг. Наш друг
обрел свободу до того, как это сладкое слово пошло гулять по просторам бывшей
мировой державы в несколько другой интерпретации - независимость.
Завершалась наша эпоха. Плохо или хорошо, но для нас это была эпоха
зависимости. Мы были зависимы. От совести и долга. Совести перед собой,
долга перед народом, величие которого сегодня многими отрицается. Который
кое-кто стыдливо именует советским, а наиболее рьяные - совковым.
Порой возникает и абсурдная мысль: кем бы стал Анатолий Алексеевич
сегодня, если не брать во внимание профессорско-преподавательскую работу?
Депутатом, вождем какой-нибудь из сотни неотличимых друг от друга партий,
спикером парламента? Да любая из этих карьер была ему по плечу! Но когда я
вижу на телеэкране сытые, бессовестные обличья бывших партфункционеров и
нынешних нуворишей, сразу же вспоминаю его последние слова: “…я вам не
завидую”. Человек на смертном одре зря такого не скажет. От таких слов
разрывается сердце…
Лишь много лет спустя я могу оценить его такт. Ведь мог сказать:
“…возможно, вы мне еще позавидуете”.
Ну что ж. Как изрек один из князей Киевской Руси: “Мертвые
сраму не имут!” Позволю себе заметить здесь единственное слово -
“павшие”…
Вечная память тебе, дорогой друг! И все же, все же, все же… Он не был мне
другом. Я любил и почитаю его как старшего брата…
Ник. СОЛОВЬЕВ
