Я не видела его полгода и даже забыла о нем. Как бишь его зовут? Мета, представился он когда-то, называй меня Мета или Метла - так меня в тюрьме звали. В тюрьме он сидел давно, а в нашем дворе появился пару лет назад - ничем не примечательный, как все бомжи, - брился один раз в неделю, утром. Когда мы выгуливали собак, он обследовал мусорные ящики и никогда не расставался с огромной красной сумкой с надписью “СССР”.
- Так где же ты был это время, где пропадал, ведь с лета не
виделись? - спросила я, - наверное, в теплые края ездил?
- Да нет, какие там теплые края, в больнице был, в деревенской, поехал к
себе на Брянщину, думал умирать, а видишь, выжил, вернулся опять на
Украину.
Когда я с ним познакомилась, он был загорелым до черноты - cтояло лето,
Мета промышлял на рынке, к вечеру присаживался у небольшой забегаловки
рядом с метро, где продавали водку на розлив и пиццу, и к вечеру, допивая
капли, оставшиеся от посетителей, доедая куски, был жив, здоров и доволен.
Ночевал он на чердаке в подъезде соседнего дома, там у него было чисто и
уютно. Жильцы, вначале обходившие его стороной, постепенно к нему
привыкли, чужих он гонял, оберегая свое место. Однажды видела, как он пил
из крана воду, одновременно умываясь, расплескивая вокруг себя брызги и
радуясь веселому солнечному дню. В тот момент к его оставленной без
присмотра сумке подошла женщина - такая же, как он, и схватив ее, кинулась
наутек. Тут я впервые увидела, каким он может быть в гневе. Обычно
неспешный, неторопливый, Мета сорвался с места, как вихрь, он бежал за
женщиной, а она изо всех сил пыталась унести эту красную грязную сумку, и
огромные буквы “СССР” били по ее тощему заду. Она не выдержала первая,
бросила, побежала дальше, а он отерся и сел прямо на траву, отдышаться. Мы
подошли.
- Да что у тебя там, золото, что ли, так недолго и дуба врезать, в
твоем возрасте кросс выдержать.
Мета раскрыл сумку и вытряхнул на землю
содержимое. Два куска поролона - его матрац, старый пуховый платок, станок
для бритья, электрическая маленькая плитка, алюминиевая кастрюля, старый
тренировочный костюм и большое драповое зимнее пальто с меховым воротником
- все, что нужно для жизни. Но меня поразило то, что из сумки выпала кукла
со сбитой прической и два шарика для настольного тенниса с ракеткой, хотя
и облезлой, но вполне пригодной для игры.
- А это для кого, - спросила я, - неужто играешь?
- Играю, - ответил Мета, - с детьми играю.
- С какими детьми, где они?
Мета аккуратно достал из нагрудного кармана рубахи свернутый грязный
платок, вынул из него небольшой пакетик и показал цветную фотокарточку, на
которой я узнала вначале знакомый пейзаж ближайшего сквера, а затем стала
рассматривать троих ребятишек - мальчика лет 12 и двух девочек, крохотных,
худых, в длинных с чужого плеча платьях и спущенных носках.
- Не смотри так, не мои дети это, то есть не кровные, я их в поезде
встретил, когда несколько лет назад из Брянска ехал - и они тоже между
собой не родня, просто вместе легче выжить, - Мета задумался, достал
окурок, затянулся. - Они просили на вокзалах, в поездах, ходили по
базарам. Ночевали в поле, в стогах, их раньше было пятеро, мне Пашка
рассказывал, старший, но двое умерли, не выдержали холодов.
- И что, никто их не искал, не отправлял в детский дом, им ведь учиться
надо? - спросила я по своей наивности.
- Да что ты, кому они нужны. Подержат в приемнике, отправят куда-нибудь,
да ты сама посмотри, как детям живется в приютах этих. Так вот встретил я
их, когда у Пашки какой-то здоровый обалдуй на станции деньги отбирал, что
они напросили. Пашка - парень справедливый, общак - дело святое, он знает,
что кому купить, чего поесть и на зиму откладывает. Тот был выше и
сильнее, гляжу - Пашка выдыхается, я и помог. Только подошел - обалдуй
сбежал. Так и познакомились и стали вместе ездить. Не святые мы, если что
не так лежит - пусть не лежит. Когда на базарах подворовывали - я подойду
и вроде торгуюсь, а Пашка потихоньку в это время или сала кусок, или
яблоко с прилавка смахнет - не попадались мы ни разу.
- А своя семья была у тебя?
- Конечно, до тюрьмы, а пришел через четыре с половиной года - оказалось,
жена квартиру продала, забрала сына - ему в ту пору четырнадцать было, и
уехала с каким-то бульдозеристом на Север. И с тех пор я один.
Не знаю, почему с первого раза Мета стал доверять мне. Может быть потому,
что однажды под утро, услыхав надсадный тяжелый кашель у себя на
лестничной площадке, я не накричала и не прогнала его, а вынесла бедолаге
в майонезной банке горячего молока. В общем, контакт у нас наладился, и
однажды он предложил: “Хочешь, с детьми познакомлю?” Конечно, я хотела,
ведь никогда до этого дня Мета детей никому не показывал, и в нашем дворе
они не появлялись. Вечером, встретившись на Бурсацком спуске, он взял с
меня честное слово никому и никогда не раскрывать их пристанище, и мы
пошли. Идти пришлось недолго, в одном из домов, который дожидался сноса,
он осторожно пригнулся, отодвинул старую оконную раму, убрав несколько
кирпичей, и сказал - заходи. Вошли в сплошную темноту. Он чиркнул спичкой
и пошел дальше, поджигая их одну от другой. Видимо, дети знали о моем
приходе - на девочках были завязаны банты, кофточка у младшей была сколота
булавками у шеи - кашляет, пояснил Мета. Все неловко молчали, потом,
спохватившись, мне предложили сесть - не бойтесь, здесь нет ни вшей, ни
клопов, заверил Пашка.
Сидели молча, потом вынесли ту самую кастрюлю, что я тогда заметила у него
в сумке, и стали варить чай. Мета откуда-то притянул электропровод, сделал
розетку и плитка потихоньку стала накаляться.
- “Не страшно вам здесь?
- Не-а, - ответила за всех младшая, с булавками, -
когда дядя Миша дома, и Пашка - тогда хорошо, когда одни - тоже не
страшно, здесь тепло, крыс нет, их Шнурок гоняет, гонял, - поправилась
она, - пока не убил кто-то. Без собаки плохо, - и она по-старушечьи
подперла рукой подбородок.
Старшая тоже не была ее сестрой, но заботливо поправляла на девочке кофту,
когда та сползала с плечей. Тут я поздно спохватилась, что ничего не
принесла с собой и хотела пойти в магазин, но они не пустили - на “столе”
появилась пара булочек, ароматно запахло чаем с какими-то травами.
- Так тебя Миша зовут, оказывается?
- Михаил Прокофьич я, а фамилия
Берестяный, вот и паспорт у меня есть, - стал он доставать какой-то
замусоленный кошелек, да я остановила. На кой мне его паспорт, главное,
человек, а человек он неплохой - видно было по детям, как они внимательно
слушали его, как подвигали ему кружку с горячим чаем. Не стала я
расспрашивать откуда они, не стала узнавать об их родителях - все и так
видно было в их недетских грустных глазах, и единственный близкий человек
для них на земле - это дядя Миша. Не знаю я, за что он отбывал наказание,
а если бы и знала, стало ли бы мне от этого легче? Просто встретились
четыре одиночества и организовали… коммуну? Нет, не коммуну, а семью. Не
знаю, долго ли продержится она, кем вырастут эти трое. Конечно, хотелось
бы написать о том, что дети есть дети, о веселых глазах, улыбках, но зачем
писать о том, чего не было: была боль сиротства, хотя о сиротстве никто не
говорил. Все они из разных мест, и скорее всего пополнят армию бомжей,
кочующих по Украине, России в поисках пристанища, куска хлеба,
объединяющихся и снова теряющих друг друга.
Так что же сегодня, Михаил Прокофьич, где ж ты был полгода? Как дети?
Оказывается, нынешним летом привязались к нему, пьяненькому, подростки,
свалили на землю прямо рядом с той самой забегаловкой, а напоследок
пырнули ножом в бок. Нож прошел в половине сантиметра от левой почки,
скользнул по бедру и прошил ягодицу. Ни один человек не вступился, кому он
нужен, бомж ведь. В больнице тоже таких долго не держат, да и он не мог
лежать, не зная, как там дети без него. Вышел через десять дней с
незакрывшейся раной, детей на старом месте не нашел, но знал, что не
пропадут они с Пашкой. Рана болела, поехал на Брянщину к сестре -
оказывается, и в наше время, как в гражданскую, ездят и под вагонами, и на
крышах. Так и добрался, отъедался три месяца - в огороде помогал, за
скотиной глядел, с зятем крышу ремонтировал, но то ли душа воли просит, то
ли не хотел лишним ртом в семье быть, а уехал в зиму снова на Украину.
Только плохо ему теперь - в подъездах наших охрану выставили, на чердак
привычный не заберешься. Правда, выбрал другой, но подальше. А как дети?
Нашел он их, снова вместе. Правда, без младшей…
Рита ЛОГАЧЕВА
